Чулков Георгий Иванович Скачать все книги 62 Количество книг

Виднейший литературный деятель Серебряного века, поэт, прозаик, критик, мемуарист, редактор альманахов и журналов, литературовед, революционер, создатель учения о «мистическом анархизме» и возлюбленный А. Ахматовой и Л. Д. Блок — все эти определения равно справедливы в отношении Г. И. Чулкова (1879–1939). В этой книге Чулков предстает как мастер мистической прозы — от ранних ультра-символистских миниатюр до поздних переделок «Золотой легенды» Иакова Ворагинского. В сборник включен также своеобразный цикл рассказов о людях, волей судеб оказавшихся в гуще революционных потрясений XVIII–XX вв.

Russian Symbolism, Silver Age, Russian Silver Age Mystic Stories, G. Chulkov, русский символизм, Серебряный век, мистическая новелла Серебряного века, Г. Чулков.

Один из основополагающих трудов философско-эстетической теории Г. И. Чулкова (1879–1939) — «Мистический анархизм». В нем излагается «учение о последнем освобождении», предполагающее соборное существование свободных личностей, связанных общим сознанием. Идея подверглась жесткой критике многих известных персон в литературе (А. Блока, Ф. Сологуба, З. Гиппиус) и положила начало раскола символистов на мистиков и эстетов.

Георгий Иванович Чулков (1879–1939) — русский поэт, прозаик, литературный критик.

Сборник лирики «Весною на север». 1908 г.

Георгий Иванович Чулков (1879–1939) — поэт, прозаик, литературный критик.

Сборник стихов и рассказов «Кремнистый путь», 1904 г.

На обл. воспроизведен рис. Франца Штука.

Георгий Иванович Чулков (1879–1939) — русский поэт, прозаик, литературный критик. Роман «Сережа Нестроев», 1914 г.

«Сережу чрезмерно занимали всякого рода трудные темы — «проклятые вопросы»…»

Электронная версия книги подготовлена журналом . Источник текста: «Русская мысль» № 5–8, 1915 г.

Современники называли Тэффи (Надежду Александровну Лохвицкую, по мужу – Бучинскую) «изящнейшей жемчужиной русского юмора». За свою долгую литературную жизнь Тэффи выпустила свыше тридцати книг – прозу, драматургию, поэзию. Но известность ей принесли юмористические рассказы, в равной степени любимые читателями разного возраста, образования и социального положения. Среди тех, кто обратил внимание на ее сочинения, был сам Государь Император Николай II.

«Содержание всех автографов, несмотря на то что они относятся, быть может, к разным периодам жизни Соловьева, аналогичны. Красною нитью проходит тема Софии. Оставляя пока открытым вопрос о том, кто это действующее лицо, эта собеседница Соловьева, т. е. принадлежит ли голос, диктующий эти записи Соловьеву, его болезненному воображению, или этот голос в самом деле имеет за собою некоторую реальность, а в случае этой возможной реальности, кому он принадлежит – истинной Софии или недостойной самозванке, или, наконец, конкретному живому лицу, обратимся к объективному рассмотрению текста…»

«Я стал ревнителем символизма с первых дней моей литературной деятельности, но вместе с тем я почти в те же дни осознал изначальную ложь индивидуализма. Отсюда та напряженная борьба моя с декадентством, какую я вел иногда неумело, но всегда настойчиво и решительно, вызывая досаду и гнев своих товарищей, упрямо державшихся всевозможных бодлерианских, ницшеанских и даже штирнерианских теорий…»

«В первый раз я увидел Ермолову, когда мне было лет девять, в доме у моего дядюшки, небезызвестного в свое время драматурга, ныне покойного В.А. Александрова, в чьих пьесах всегда самоотверженно играла Мария Николаевна, спасая их от провала и забвения. Ермоловой тогда было лет тридцать пять…»

«В стихах Гумилева есть прелесть романтизма, но не того романтизма, которым чарует нас Новалис или Блок с их магической влюбленностью в Прекрасную Даму, а того молодого, воинствующего, бряцающего романтизма, который зовет нас в страны, „где дробясь, пылают блики солнца“…»

«И вот начались странные дни и ночи – дни и ночи непонятного томления. Любовь и смерть предстали в своей извечной правде.

Елена падала и вновь поднималась – и так возникали дни и ночи от бездны к полету.

Засыпала в тяжелом бреду…»

«Литературные имена и духовные силы Достоевского и Белинского так несоизмеримы, что, сопоставляя их, приходится объяснять, почему собственно понадобилось обсуждать именно эту тему. В самом деле стоит ли заниматься ею, особенно теперь, когда гений Достоевского занял подобающее ему место в культуре всемирной? Этот на первый взгляд весьма основательный вопрос падает, однако, если мы припомним, что сам Достоевский придавал Белинскому значение немалое. Очевидно, что в этом человеке было нечто, занимавшее мысль и воображение художника…»

Многие рассказы Василия Афонина проникнуты авторской болью и грустью по уходящему уже навсегда деревенскому быту, тому укладу жизни, который не способен противостоять наступающей цивилизации. Это грустная лирическая нота, искренняя боль за человека, уже давно завоевала сердца читателей, знающих и любящих творчество этого своеобразного писателя.

Памяти Веры Федоровны Коммиссаржевской.

«Потом, после купанья, когда я шел по мосткам в кабину, я опять увидел зеленоглазую незнакомку. Она лежала на берегу одна, и мне было приятно, что никого нет около нее.

Я улыбнулся и прошептал:

– Морская царевна…»

«Мои религиозные убеждения исключают веру в земное бессмертие, однако и я склонен думать, что человек может по произволу продлить жизнь свою собственную или кого-либо из иных людей. В конце концов страшный закон смерти восторжествует на земле, но борьба с этим законом и даже временная над ним победа возможна. Вопреки мнению Декарта, я думаю, однако, что сила, противоборствующая смерти, не есть наш верховный разум. Я верю, что эта тайная сила заключается в нашей воле…»

«Положение Тютчева по отношению к цензуре было двусмысленно: с одной стороны, он был сторонником свободы печати; с другой стороны, он сам служил в цензурном ведомстве, а с 1857 года состоял председателем Комитета Иностранной Цензуры и в силу этого являлся членом Главного Управления по делам печати…»

«Мои публичные лекции собирали толпы моих почитателей. Меня встречали и провожали овациями. Но должен признаться, что этот «успех» не только меня не радовал, но смущал и даже пугал. Я чувствовал, что мои мысли как-то увядают и тускнеют, когда их воспринимает какой-то не совсем мне понятный слушатель и читатель. Я сам, конечно, был в этом виноват. Я сделал слишком сильные психологические ударения на отрицании и слишком тихо и полувнятно произносил ответственные слова об утверждении…»

«Постукивая тростью, я зашагал к Неве. На Дворцовом мосту я уже уверял себя, что мои дела так или иначе должны поправиться. Рассчитывать на то, что «Новый путь» изменит свою политическую программу или что «Русское богатство» будет печатать декадентские стихи, конечно, было бы безрассудно, но я не склонен был унывать и на что-то надеялся…»

«Создать такой журнал, как «Вопросы жизни», на рубеже 1904 и 1905 годов было нелегко. И не только потому, что судьба его зависела от царского правительства и его цензуры. Создать такой журнал было трудно потому, что историческая обстановка вовсе не благоприятствовала пропаганде тех идей и верований, какие занимали тогда меня и моих литературных друзей. Программа идейной пропаганды, какую мы мечтали развернуть, была рассчитана на несколько лет. Но зашумела революция, и вся жизнь полетела, как парусное суденышко, подхваченное штормом…»